Петр Алексеевич уже несколько лет жил в моем сердце и, судя по всему, чувствовал себя там вполне комфортно. Мне тоже нравилось его присутствие, хоть он и отказался играть роль приглашенного на княжение Рюриковича. Поначалу я беспокоился о комфооте Кропоткина, поскольку никогда не имел дела с аристократами, но вскоре стало понятно, что Петр Алексеевич совсем нетребователен к условиям проживания, и наша удивительная дружба для него важнее некоторых бытовых неудобств. Как-то раз я спросил старика, не мешает ли ему постоянный стук сердца, и он ответил, что «не беда, все нормально, чувствуешь себя, словно в поезде». Я совсем успокоился, уверенный, что Кропоткин не собирается съезжать, и старался не докучать старику пустыми разговорами, тем более что в сердце ко мне постоянно заглядывали разные интересные и приятные люди, и недостатка в общении у Петра Алексеевича не было.
Но вчера ночью мысль некой особой важности проникла в мое сознание, и просто не оставила другого выбора, кроме как снова нанести визит князю. Как и раньше, облачившись в гидрокостюм, чтобы не перепачкаться собственной кровью, я через шейную артерию пронырнул в аорту и, переборов мощное встречное течение, плавно заплыл в предсердие. Там вытер ноги, снял гидрокостюм и направился в глубины сердца искать Кропоткина. Я нашел его спящим среди сердечных приветствий, сердечного гостеприимства и благодарностей от всего сердца. Я наблюдал, как поднимается и опускается грудь спящего князя, и мне не хотелось его будить.
Неожиданно он сам открыл глаза и спросил:
– Ты сейчас спишь?
«Однако, было бы ошибочно считать, что анархический идеал общества представляет собою утопию. Всякий идеал представляет стремление к тому, что еще не осуществлено, тогда как слову «утопия» в обыденной речи придается значение чего-то неосуществимого», – писал Кропоткин.
Но разве опыт анархии еще не осуществлен? Разве не знакомо всем и каждому состояние безо всякой власти, не знающее ни правил ни даже законов? Конечно, у любого есть такие опыты, причем регулярные и частые. Это состояния сновидений. Вот уж анархия так анархия! Никакого порядка, никаких условностей и предсказуемых последствий тех или иных действий. А коли так, коли такой опыт уже есть, о какой утопичности анархизма вообще можно вести речь? Принято считать, что сны являются следствиями событий, случившихся наяву. Но разве еженощные опыты бытия без законов и правил сами не проецируют в явь принятие стихийности и спонтанности как привычных, нормальных личных состояний?
Вот только хаос сновидений часто бывает угнетающим и мучительным. Так и анархисты, перетащившие в бодрствование свои ночные тревоги и переживания, нередко эгоистичны и агрессивны. Но только не Кропоткин! Нет в нем никакой злобы, но только сострадание и стремление к кооперации и всеобщему прогрессу. Получается, что хоас сновидений в его случае не задавал ему инерции страдания, переносимой в состояние яви? Его опыт был анархичным (другого во сне быть не может), но одновременно еще и коммунистическим?
– Петр Алексеевич, вам хоть когда-нибудь снятся кошмары? – нарпямую спросил я.
– Конечно, – и он стал перечислять. – В тюрьмах был кошмар, после большевистского переворота был кошмар. Но я всегда стараюсь сохранять оптимизм, всегда вижу свет на горизонте...
– Такой оптимизм может быть, только если всегда осознаешь, что любой кошмар всего лишь сон, и тогда его инерция не передается в явь! – радостно вскричал я, увидев в словах князя подтверждение своей догадки.
Но оставалась одна нерешенная проблема. Подобно Чжуан дзы или Джанаке, я совсем не был уверен, в каком состоянии нахожусь сам в данный момент. Тот факт, что Кропоткин через наше общение стихийно в который раз давал мне урок анархо-коммунизма, используя доступную мне оптику, ничего не доказывал.
Князь что-то еще говорил про свой опитимизм, но я почти не слушал – с оптимизмом вопросов не было. Вместо этого я пытался все время заглянуть ему в рот. Таким образом я смог бы выяснить, настоящий это Кропоткин или персонаж моего сна, так как помнил, что Петр Алексеевич потерял все свои зубы во время отсидки в Клерво, и если бы во рту у него зубы обнаружились, то значит, я точно сплю. Но его нависающие усы и какие-то постоянно неудачные ракурсы делали мои старания тщетными.
В конце концов, это мне надоело, и я перевел взгляд на глаза Кропоткина. И тут до меня дошло, что пока я охотился за его ртом, он охотился за моими глазами. И в отличие от моей, охота уснувшего сто лет назад князя оказалась успешной.
