Под ногами
слышалось шуршание, хруст гравия, похожий
на звук шагов по набивным дорожкам
городских парков. Похожий да не совсем.
Звук был знакОм, звук был жив и настойчив,
звук как бы старался пробудить некие
воспоминания – но память сопротивлялась.
Мы шли на
празднество. Кропоткина пригласили
туда незнакомые мне люди. Он сказал, что
я тоже могу пойти, если хочу. Роль Петра
Алексеевича заключалась в том чтобы
торжественно перерезать ленточку
горизонта. Обычно ленточки перерезают
при открытии какого-то нового объекта,
но князь сказал мне, что сейчас, наоборот,
те люди собирались открывать новый
субъект.
Мне в голову
почему-то пришла мысль, что они готовились
открыть в себе ницшеанского сверхчеловека,
но зачем тогда звать Кропоткина, который
Ницше совсем не любил. Провокаторы, что
ли?
Играл
оркестр. Цветы и разноцветные воздушные
шарики. Поднос, на котором был выгравирован
родовой герб Кропоткиных, с лежащими
на нем ножницами торжественно поднесли
князю. Музыка стихла.
Петр
Алексеевич взял в руки ножницы, но вместо
того чтобы попробовать дотянуться до
горизонта, вдруг резко воткнул их прямо
в середину ситуационной вуали и стал
быстро резать по направлению от
настоящего к прошлому. Тончайшая цветная
ткань, через которую и так-то просвечивала
бесконечность, поддавалась легко и
ложилась к ногам Рюриковича неровными
складками, сминая в путаный ком все что
было вокруг: ницшеанцев, оркестр и
воздушные шарики.
Князь явно
резал целенаправленно, стараясь добраться
до какого-то определенного временнОго
пятна.
– Вы
собираетесь найти что-то конкретное?
– Да, –
ответил Кропоткин, продолжая энергично
работать ножницами, – хочу вырезать
монгольское заклятье. Эта дрянь всегда
нам мешала.
– А я
подумал, что вы хотите вырезать
самоубийство брата.
Сказав это,
я понял, что сморозил непозволительное.
Старик выронил ножницы, повернулся ко
мне, и в добрых глазах его я прочитал
такую боль, что стало стыдно от темени
до самых пяток.
– Извините,
очень сожалею, что ранил, – стал
оправдываться я. – Правда, простите
пожалуйста! – Я нагнулся, подобрал
ножницы и протянул князю.
– Ничего,
– ответил Кропоткин, быстро прийдя в
себя, – и не такое бывало. Он взял ножницы
и снова вернулся к работе.
благодарю за изображение сайт
А я
снова вспомнил о Ницше. Подумалось,
что он вовсе не предрекал появление
сверхчеловека. Он его наблюдал. Уже
отнаблюдал фактически, интуитивно
осознал, что происходит некое грандиозное
эволюционное событие, но интерпретировал
его в стиле «человека несверх», в стиле
старого и недоброго буржуазного эгоизма.
Действительно
в середине 19 века произошел эволюционный
скачок, вполне сопоставимый с расщеплением
вида. Эволюция отобрала и поместила на
вершину пирамиды вид, способный к
саморефлексии. И вот с момента Дарвиновских
открытий этот вид теперь мог идентифицировать
себя как участника той самой эволюции,
которая его же и отобрала как перспективный
по комплексу признаков, одним из которых
была саморефлексия. Кольцо замкнулось.
Поскольку с
появлением сознательного вида эволюция
из процесса генетического стала процессом
культурно-генетическим, группа особей
осознавших суть того процесса, участнками
которого сами являются, коренным образом
отличаются от группы не осознавших, тех
чье сознание по-прежнему вне вышеописанного
кольца.
Если раньше
«человек» самоидентифицировался как
элемент племени, этноса, конфессии и
пр., то теперь представители данного
вида получили возможность, а если
по-честному, даже вытекающую из их нового
знания обязанность, идентифицировать
себя как «участника эволюционного
процесса». Ведь эволюция живого стала
еще и сознательной.
Скачок уже
произошел естественно, никакой евгеники
не требовалось. Евгеника – инерция
старого мышления. А что же было нужно
этому уже возникшему в новой
самоидентификации сверхчеловеку, в чем
собственно заключался потенциал его
«сверхности»? Отследить главный вектор
эволюционного развития и встроиться в
эволюционное движение самым естественным
образом. Это и сделал Кропоткин, определил
вектор: от тотальной инстинктивной
запрограммированности и беспощадной
жестокости примитивных существ к
многовариантности (свободе) сознательного
поведения и сотрудничеству высших
видов. Следовать Кропоткинскому вектору
– дальнейшее эволюционное развитие,
идти в обратную сторону – деградация.
Это формирует новую
этику, и
«осознанный
эволюционер» старается
корректировать в соответствии с
ней личное поведение.
Щелканье
ножниц вдруг прекратилось.
– Дошли
так быстро до монгольского заклятия,
Петр Алексеевич? – поинтересовался я.
– Или аж до византийщины?
– Нет. Дошел
до самоубийства Александра.
Я ничего
не отвечал некоторое время, боялся опять
что-нибудь ляпнуть. По правде сказать,
я был польщен доверием князя. Мог ведь
не откровенничать, а просто сказать,
что рука устала. Потом решился и предложил:
– А может
быть действительно сразу горизонт
перерезать, чтобы вся эта вуаль
одномоментно рухнула?
– Я подумаю,
– его нигилистические ножницы снова
залязгали. – Пока не хочу.
От признания
эволюционного процесса – поскольку
речь в эволюции идет ведь о выживании
вида, а не отдельного индивида или
популяции – следует жирная стрелка к
признанию «себя» этого процесса
участником. Не участником какой-то
очередной исторической или религиозной
сказки, где и «мы» и «они» по своей
биологии практически не отличаются, а
о более масштабной общевидовой роли.
Конечно, это
всего лишь новое ограничение, поводок
подлиннее, не разрыв личного горизонта,
а всего лишь его расширение. Но важен
сам опыт отказа! Опыт апофатический.
Опыт отрицания, освобождения
от ограничений.
Пробить проходы
в заборах мелких масочных самоидентификаций.
Даже не надо
разваливать забор полностью, но важно
дать «себе» возможность выхода, а не
пускать пулю в лоб из-за того что поступок
оказался не соответствующим надуманному
образу. Использовать
негативный опыт поражения
как инструмент
расширения сознания, а не осознавать
его как приговор за проступки.
Я
не семьянин, я не монах, я не представляю
профессию, национальность или гендер,
не атеист и не верующий и далее в таком
духе – я очертил себе новый горизонт:
участник эволюции, вышедший на уровень
саморефлексии и оттого
автоматически обличенный
ответственностью за ее, эволюции,
дальнейший ход. Сгенерирован
новый образ себя, допускающий максимальную
вариативность поведения, ограниченную
однако этическим
соответствием
главному эволюционному вектору.
Получив
такой опыт –
невольно опять-таки
– задумываешься
о его дальнейшем расширении вплоть до
разрушения личного горизонта полностью
и окончательного
освобождения от мембран дуализма через
реализацию Единства.
Тут вдруг
память сдалась, воссоздав в уме тот клочок событийной вуали, где и когда я слышал такой же
сухой хруст под ногами. Это было шуршание
осыпавшихся с неба старых созвездий в час пересотворения Вселенной